Неспешно собрали двигатель, оставив на асфальте промасленную тряпку и несколько жирных пятен. Решили передохнуть. Ахемен порылся в кармане, извлек мятую пачку дешевеньких папиросок «Халдейканал», прикурил. Пакор выковырял из той же пачки толстыми запачканными пальцами вторую, прикурил от ахеменовой.

– Говорят, учения в этом году рано, – заметил Пакор.

– Кто говорит?

– Прапора.

Ахемен плюнул – без души, злобясь на начальство по голимой привычке.

– Опять мокрую глину на блюхо мотать.

– А пошли они все на… – беспечно молвил Пакор и поглядел на танк. – Я заведу, а ты послушай.

Он оставил Ахемена докуривать и сел в танк, шоркнув по люку толстым задом, обтянутым нечистой пятнистой зеленкой.

Танк страшно загрохотал, смердя. Ахемен прикурил от первой вторую.

Из лобового люка показалась румяная рожа Пакора с темным пятном на щеке. Уже успел нахлобучить шлем.

– Знатно ревет! – прокричал Ахемен.

Пакор ухмыльнулся.

В окне второго этажа штабного монстра, между фикусом и выцветшим плакатом «Техника штыкового боя», мелькнул высокочтимый Санбул. Грохот и вонь в сладкий послеобеденный час ему явно не нравились. В принципе, правильно. Пакору они бы тоже не понравились.

Встретившись взглядом с рядовым Ахеменом, командир эскадрона гневно показал скрещенные руки: глуши, мол, и немедленно.

– А пошел он, – все тем же тоном произнес Пакор, тоже поглядев на мелькающего за стеклом Санбула.

Ахемен бросил папироску, не затушив, в лужу. Пакор исчез в танке. Танк дернулся, дал задний ход, наехал на раскисшую клумбу.

В люке снова показался Пакор.

– Залазь, – проорал он Ахемену. – Прокачу.

– Ты чё, охренел? – спросил Ахемен. Но к танку приблизился. Огладил знакомую броню, номер Ур-812, выведенный белой краской на зеленом боку.

– Залазь, говорю, – повторил Пакор. – Давай, пока не передумал.

– Придурок, – сказал Ахемен. Но в танк забрался. Нашел второй шлем, обрел средство общения в оглушительно грохочущем, вонючем и темном мире.